18:42 

Уважаемые люди, не помешанные на сериалах, книгах, фильмах и знаменитостях, ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ ВЕСЬ ДЕНЬ?
18.06.2011 в 19:59
Пишет Curly_Sue:

Название: Искривленный
Автор: Curly_Sue
Бета: Staisy_
Пейринг: Мориарти/Шерлок
Рейтинг: NC-17
Жанр: drama, angst
Размер: миди
Предупреждение: жестокость, графичное описание актов насилия, намеки на чен-слэш, разновидность сомнофилии, мат.
Саммари: секс, наркотики, рок-н-ролл.
Дисклаймер: Мы опутали своими сетями весь Лондон, но нам все равно ничего не принадлежит.
Примечание: фик написан для "Большой Игры Шерлока Холмса" на Slash World форуме
Тема задания: фик по Sherlock BBC (драма, ангст)

читать дальше

_________
продолжение в комментариях

URL записи

@темы: Шериарти, Чтиво, Мужская дружба? Не, не слышала, Зе бест оф зе бест оф зе бест, Sherlock, NC-17

URL
Комментарии
2014-06-29 в 18:43 

Уважаемые люди, не помешанные на сериалах, книгах, фильмах и знаменитостях, ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ ВЕСЬ ДЕНЬ?
***

Ты ведь не будешь против, если мы сейчас вернемся в самое начало?

Я вырос в небольшом городке. Он настолько небольшой, что его название тебе ничего не скажет. В нашем городе всего две достопримечательности — внушительный памятник адмиралу Нельсону и психиатрическая лечебница.

В лечебнице работала мама.

Я очень точно помню один день. Она вернулась с работы раньше обычного с букетом красных роз.

— Пойдем гулять, малыш? — У нее были алые губы и мягкая улыбка.

Мы гуляли в парке, долго сидели на скамейке. И я замерз, а она обмотала мою шею своим шарфом. Я очень хорошо помню удивительное смешение запахов: прохладный воздух, еле слышный горьковатый запах ее духов и пленительно-тонкий аромат роз.

На следующий день мамы не стало.


***

— Не выходи из комнаты, Джимми, — отчаянно кричит мама. Голос у нее дрожит. — Только не выходи из комнаты!


***

Сегодня я сбежал на Бейкер-стрит.

Чем больше у меня дел, тем меньше возможности побыть собой.

Здесь я могу побыть собой, вдохнуть воздуха полной грудью. Здесь я могу любить.

А в другое время — ломка. Абстинентный синдром. Попытка организма в отсутствие Шерлока воспроизвести его влияние.

Очень помогает Вик. Забирает на себя часть моей боли, но уже мало, меньше, не достаточно.

Я хожу по крохотной запыленной комнатушке. Только самые близкие знают о существовании этого места.

У меня в голове звучит музыка. Я точно её слышу. Женский голос и музыка, шуршащая, как в наушниках. Знать бы ещё, откуда она звучит, было бы вообще здорово.

Я до последнего откладываю этот сладкий момент, когда, осторожно отодвинув край занавески, смогу вглядеться в окно напротив. Пока я готовлюсь — открываю ноутбук, забиваю косячок, ставлю в микроволновку попкорн. Я чувствую себя охотником, исследователем.

Голоса в моей голове предвкушают:
— Не спеши, растяни удовольствие!
— Наслаждайся!
— Сегодня будет славный денек!

Почти автоматически нахожу в закладках блог Джона Эйч. Чаще всего там одна чушь про редкие болезни и психосоматические расстройства, но я просматриваю даже все это, стараясь выловить хотя бы намек, хотя бы малейшую подробность о Шерлоке.

Сегодня я натыкаюсь на его имя в первой же записи.

Мне очень сложно говорить. Кажется, Шерлок чувствует ко мне… что-то. Что-то, чего я до конца не понимаю. Я никогда не задумывался о близости с мужчиной и не хочу задумываться об этом в ближайшие годы. И, конечно, я все еще надеюсь, что его странные взгляды и прикосновения — это не неуклюжие ухаживания, а плод моего разыгравшегося воображения. Я не могу сказать всего этого напрямую. Я волнуюсь и не хочу обижать человека, перед смелостью и умом которого преклоняюсь.

Я знаю, Шерлок, ты прочитаешь это.

Из микроволновки тянет серой гарью, попкорн внутри нее взрывается, бьется в агонии.

Сердце скручивается тугой спиралью, распадается, царапает осколками. Словно не я — иду к окну, отдергиваю занавеску. Окно напротив распахнуто, Шерлок посередине комнаты играет на скрипке. Я навожу на него бинокль — глаза его закрыты, губа прикушена, он отчаянно терзает смычком скрипку.

Я открываю окно, звуки скрипки врываются в мою квартиру, взвиваются завитками, крошатся на пол и снова кружат, кружат. Мне не хватает дыхания. Я не могу, не могу дышать. Я чувствую, как медленно, по капле из меня выходит жизнь.

Мне упоительно больно и так хорошо!

Играй же, играй для меня!


***

Перенесемся на Честер-стрит, в темный подвал для тех, кто понимает.

Здесь находится легендарная опиумокурильня — огромный лабиринт коридоров и комнат в китайском стиле. Полумрак, шелк, циновки, дымные завитки.

Здесь сейчас мой Шерлок. Зализывает раны, закуривает грехи. Несчастный, влюбленный мальчик! О, нам давно пора познакомиться ближе. Я выну свое сердце из груди, чтобы согреть тебя.

Я плачу маленькому сморщенному китайцу, который провожает меня к комнате моего Шерлока. Уже там, в комнате, плачу точно такому же китайцу, неспешно набивающему ему трубку.

Шерлок раскинулся на бамбуковой циновке. Глаза закрыты, руки лежат так, словно он сдается.

Он сдается. Я вставляю тонкую опиумную трубку между его губ.

Я хочу его.

Голоса в моей голове задыхаются.

Стягиваю с себя пиджак, не отрывая взгляда от его лица. Подбираюсь ближе, дую на чуть влажную челку. Поглаживаю подушечками пальцев его лоб, высокие скулы, губы. О, эти губы!

Долго, долго. Бесконечно.

Нежность капает с моих пальцев.

Хочешь поиграть?

Он улыбается, не открывая глаз.

И я падаю вверх. Вдыхаю раскаленный воздух.

Языком по шее, длинными поцелуями в ключицы. Одна пуговица, вторая, третья… Ладонью по коже. Ближе, теснее, ниже.

Клубы дыма вокруг нас сворачиваются густыми разномастными завитками.

Ресницы его подрагивают, нижняя губа закушена.

Сжать пальцами соски и мять их, не отпускать, пока он — ах! — не выгнется дугой мне навстречу. Четвертая, пятая пуговица... Языком во впадинку пупка, судорожно раздирая ногтями пряжку ремня.

Падаю.

Стягиваю его брюки вместе с бельем, снимаю носки и ботинки.

Он теперь весь передо мной. Открытый, бесстыжий на затертой бамбуковой циновке.

Я люблю его.

У ключиц он пахнет свежими Балдассарини, соски его пахнут ванилью, живот — вишней, той, из которой мама делала начинку для пирога. Бедра его пахнут мускусом и еще чем-то сладким и нежным, как младенцы пахнут молоком матери.

Я хочу его.

Засыпаю немного опиума в трубку, вставляю кончик между его восхитительных губ.

Он тянет, могу поклясться! Глажу его по голове.

Мой умный мальчик.

Неторопливо раздеваюсь, переворачиваю его, теплого, тяжелого, на живот.

Я так хочу, что, кажется, сейчас взорвусь от одного прикосновения.

Острые лопатки, вихрастый затылок.

Дым ест глаза, все будто в полусне.

Целую нежное местечко на пояснице, аккурат между двух симметричных ямочек — он выгибается дугой, что-то невнятно стонет.

Что, мой милый? Хорошо?

Забираюсь пальцем между его ягодиц, нащупываю тугой вход.

Закрываю глаза. О, это будет прекрасно!

Он узкий и горячий. Идеальный. Подставляется, лепечет что-то.

Долго. Умопомрачительно. Я трахаю его пальцами, медленно и очень глубоко.

Душные волокнистые завитки дыма заговорщицки колышутся в тусклом свете лампы.

Шерлок шире раздвигает ноги, и я понимаю, что пора.

Вхожу в него резко, одним рывком. Он изгибается и жалобно скулит, вцепляясь пальцами в циновку.

Падаю. Выше, выше.

Он стонет в голос. И мне так охрененно! Горячо, глубоко, правильно.

Иди же, давай же со мной!

Дым, взбесившись, вливается в меня раскаленным потоком, плавя внутренности, подгоняя, собираясь жарким комом где-то в диафрагме.

И мы стонем уже дуэтом.

Перед тем, как этот исступленный, удушающий дым вырывается из меня оргазмом, я успеваю обхватить член Шерлока и пройтись пальцами по оголившейся головке.

Его протяжный жалобный вскрик, вязкое, горячее на пальцах…

В этот момент я, кажется, умираю.

URL
2014-06-29 в 18:43 

Уважаемые люди, не помешанные на сериалах, книгах, фильмах и знаменитостях, ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ ВЕСЬ ДЕНЬ?
***

Обычно по вечерам мы с Иеном разбираем корреспонденцию для Мориарти.

Сегодня нас прервали вопиющим образом. Приехал Вик. Усталый, выжатый. Под глазами черные круги поплывшей подводки.

— Привет, детка, — говорю я и снова возвращаюсь к письмам.

— Привет. — Он кидает на пол спортивную сумку. Хватает ближайшего кресла мой шелковый халат. — Я в душ.

— Угу.

— У него уставший вид, — скрипит Иен.

— Пожалуй.

Сегодня писем чересчур много. Нельзя это дело запускать — слишком тщательно я скрываю себя от всех этих пираний. Им ведь дай только возможность — сожрут. Все мое руководство зиждется на конфиденциальности. Никакого телефона и Интернета. Лишь письма и рекомендации. Бумага надежнее. Ее можно уничтожить, а все что попадает в Интернет, остается там навечно.

Пока Вик плещется в душе, я отпускаю Иена, разогреваю еду.

На кухне темно, на одной ноте жужжит микроволновка. Больше всего на свете я хотел бы сейчас оказаться на Бейкер-Стрит. Я хотел бы раздвинуть шторы и знать, что там, в окне напротив…

— Я так устал, — Вик проходит на кухню, за ним тянется цепочка влажных следов. Он все-таки удивительно неаккуратный иногда. — Мне казалось, что чертов концерт никогда не закончится. У меня челюсть занемела улыбаться, по горлу словно наждачкой прошлись.

— Ты добился, чего хотел, детка, успешно занимаешься любимым делом, выступаешь, выпускаешь диски, покоряешь сердца красоток…

— Я не хочу больше. — Вик садится за стол, трет ладонями глаза. — Я так устал.

— Хочешь, чтобы я тебя пожалел? — Я раскладываю китайскую еду по тарелкам. Терпеть не могу эти картонные коробки, из которых принято ее есть.

Вик всхлипывает за моей спиной.

Мы едим в молчании. Молчать с ним неудобно, словно чего-то не хватает. Хорошо, что я не включил свет, потому что Вик, кажется, плачет.

— Бойся своих желаний, — говорю я ровным голосом, закладывая тарелки в посудомоечную машину.

— Я боюсь. Слушай, я хотел бы… Я сегодня думал…

— Ты тут пока сформулируй, а я пойду уберу бумаги.

В комнате я выдыхаю. В такие моменты мне кажется, что не стоило с ним связываться. Он так хотел славы, самовыражения… Я гордился, когда он стремительно шагал вверх по подгнивающим ступеням шоу-бизнеса. А сейчас он прежний. Только под кокаином.

— Джим?

Я запираю бумаги в сейф и поворачиваюсь.

Вик уставший, жалкий, с мокрыми волосами, этот Вик тянет пальцами пояс халата, чуть ведет плечами. Халат опадает к ногам шелковой волной, а я ничего не чувствую, глядя на его роскошное тело.

— Что это ты такое придумал? — спрашиваю.

— Возьми меня, — он краснеет и опускает глаза. — Пожалуйста. Я знаю, ты хочешь.

Голоса в моей голове шепчут:
— Ты так долго ждал!
— Ну же! Дотронься до него!
— У него такие несчастные глаза!

Я подхожу к нему близко-близко, не касаясь кожи, обвожу ладонями его плечи. Ладони покалывает. Я еще не знаю, что с ним делать. Много раз я видел эту сцену во сне — гетеросексуальный Вик снимает с себя халат вместе с этой своей гетеросексуальностью и предлагает мне себя.

И вот сейчас я ничего не чувствую. Я сажусь перед ним на корточки, дую на напрягшийся член, захватываю пальцами ткань халата и поднимаюсь.

— Оденься, Вик.

Он послушно натягивает халат, завязывает пояс.

Я усаживаю его в кресло, наливаю нам выпить.

— Послушай, детка, — говорю, — не найти ли тебе девушку? А то заработался совсем.

— Я не хочу девушку, — он допивает залпом виски из своего стакана. — Подумай! Я же идеален для тебя! Я ничего не спрашиваю, не лезу в твои темные делишки. Я люблю тебя, даже когда ты… Тебя и твоих чокнутых друзей. Ты и не догадываешься, как сильно я люблю тебя. Оглянись вокруг, пойми, я — идеальный вариант… Я редко бываю дома, ты мне доверяешь… Ты сделал меня! Без тебя я мешал бы сейчас коктейли в каком-нибудь вонючем клубе… Просто дай мне шанс сделать тебя счастливым...

Это дурной сон.

— Это слова твоей новой песни?

— Нет. Мне кажется… Мне кажется, я люблю тебя.

Это дурной, дурной сон.

— О, нет. Детка, ты все придумал. Мы с тобой так славно дружим, не лишай меня этого удовольствия.

Вик кивает.

Мы допиваем виски в молчании, он поднимается с кресла и уходит. Хлопает входная дверь.

Я медленно прохожу на кухню. В окно вижу, как Вик в тапочках и моем халате ловит такси. Над ним светится огнями билборд, с которого улыбается классный певец и любимец женщин Вик Лайнби.

На следующий день Иен прочитал в какой-то газетенке о том, что певец Вик Лайнби, оказывается, давно уже помолвлен с русской моделью.

Я думаю, что это хорошая идея.


***

Рождество наступает всегда неожиданно.

На моем окне стоит пуансеттия. Ужасное название для прекрасного цветка. Листья его ярко-красные. Иногда я думаю, что они вырезаны из бархатной бумаги.

В детстве этот цветок стоял посередине нашего стола каждое рождество.

Мама бережно протирала его листья тряпочкой. И ногти ее были такие же красные, как те листья.

Я сижу у окна и глажу пальцами их плотные зубчатые края.

Иен как-то сказал, что я слишком сильно подвержен воздействиям внешней среды. О да, он умный парень. Я ему доверяю.

Наверное, из-за этой внешней среды — или из-за Рождества, или из-за густого, открыточного снега — мне хочется выть.

Я не вижу Шерлока.

Окно напротив темнеет провалами глаз из-за плотной снежной завесы.

Я хочу смотреть! Я не хочу остаться один!

Я стискиваю лист пуансеттии в пальцах, пока он не заливается жгучими слезами. Мне становится жаль его. Я отрываю покалеченный лист и глажу его кончиками пальцев.

Вчера я нарядил елку. Огромная, она согнулась вопросительным знаком под тяжестью потолка, теперь понуро смотрит вниз. Я украсил ее вырезанными из бумаги гирляндами и старинными игрушками. Она такая красивая и такая грустная.

Как Шерлок. Красивый грустный Шерлок, как проходит твое рождество?

Мне вдруг хочется ему позвонить. Когда тебе грустно, ты ведь тоже хочешь кому-то позвонить?

Я набираю его номер и слушаю, как он утробно мурлычет в трубку. Потом звоню еще раз. И еще. До тех пор, пока длинные гудки не становятся бесконечными. Наверное, если распахнуть окно, я услышу всхлипы его телефона.

Я утыкаюсь лбом в холодное стекло.

— Я никого не хочу, кроме тебя, — шепчу. Голос хрипит после долгого молчания. Каждое слово оседает на стекле облачком тумана. — Подумай, оглянись… Я же идеален… Я не буду спрашивать, не буду лезть в твои дела… Оглянись же вокруг, вот я, совсем рядом. Я смотрю на тебя. Я люблю тебя. Ты и не догадываешься, как сильно я люблю тебя. Пойми же, черт возьми… Просто дай мне шанс сделать тебя счастливым...

Все не те слова. Будто я уже где-то слышал их. Это стихи или песня, или заученный монолог несчастной героини из какого-нибудь сериала.

Не те слова. Не те.

Голоса в моей голове шипят, подсказывают одно, самое верное слово.

В матовом кружке своего дыхания я пишу его имя.

Вдруг пронзает озарением — я же умру без него!

Сердце наливается свинцом, жалобно взвизгивает упавшая на пол телефонная трубка.

Я закрываю глаза, касаюсь языком стекла, слизывая буквы.

В окне напротив зажигается гирлянда.

URL
2014-06-29 в 18:43 

Уважаемые люди, не помешанные на сериалах, книгах, фильмах и знаменитостях, ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ ВЕСЬ ДЕНЬ?
***

— С Рождеством, Шерлок! – салютую я окну бокалом с шампанским в полночь.


***

Мама работала в психиатрической лечебнице. Она была красивой женщиной. Я любил ее улыбку, ее тонкие пальцы, ее запах.

По воскресеньям она готовила пирог с вишней. Я очень четко помню: желтый тюль на окне, солнце сквозь него гладит лучами маму, которая стоит у плиты. На ней — передник с оборками и голубыми цветами, волосы ее заколоты наверх. Она тихонько напевает, что-то смешивает, досыпает, а я смотрю на нее во все глаза.

— Джимми, малыш, помоги мне, — говорит она.

И в следующий миг я уже изо всех сил взбиваю яичные белки с сахаром. Я знаю, потом мама позволит мне облизать ложку и вытереть пальцем миску.

По выходным мы ходили в кино к маме на работу. Фильмы показывали хорошие, успокаивающие. Я много смеялся. Иногда с нами ходил отец. Он не смеялся и всегда очень сильно пах алкоголем.

Отец часто кричал. Например, мне нельзя было ходить по ковру — он считал, что я запачкаю ворс — поэтому мне приходилось ходить по стеночке, там, где ковра не было. Он ругался, когда я недостаточно чисто мыл посуду. Ругался, когда я читал неправильные книги. Он часто кричал, что раз он и мама работают, то я не должен бездельничать, а должен все делать по дому.

— Все должно быть аккуратно, и всегда — всегда! — выключай свет, когда выходишь из комнаты!

Отец работал механиком и очень уставал на работе.

Еще он сильно пил.

Однажды мама принесла со своей работы россыпь бумажных самолетиков. Дюймов пять в длину, из розовой, зеленой и голубой бумаги — их ей подарил благодарный пациент. Сделаны они были неумело, вырезаны криво. Я еще подумал, что сам смастерил бы лучше. А потом…

В тот день отец в первый раз ударил маму.


***

— Не бойся, не бойся меня, малыш! Я — представитель закона. Ты же расскажешь мне, что произошло?


***

— Узнали, значит, — ухмыляюсь. — А мы вот пришли вас проведать. Не ждали?

— Н-нет. Как у вас дела, Джимми?

— О, замечательно, мистер Бригсток. Собирайтесь, поедем к вам в гости.

Замешательство на его лице сменяется испугом.

А он почти не изменился. Только волосы стали совсем седые, да взгляд потускнел.

Я провожу языком по губам. Он вздрагивает. Страх шевелится в его глазах.

— Собирайтесь, — говорю.

Он кивает. Складывает папки в ровную стопку на краю стола, любовно похлопывает по ним ладонью. Встает, тщательно задергивает шторы, подходит к узкому гардеробу у двери, накидывает на себя пальто, надевает старомодную шляпу. О, я знал, я помнил эту шляпу. Мы выходим — в коридоре секретарша задорно стучит пальцами по клавишам ноутбука.

Бригсток останавливается у ее стола:

— Милая, — говорит тихо, — идите домой. Вы замечательно работаете.

Он порывист, очень уверен. Думаю, что он что-то подозревает. Он очень умный.

Бригсток сам ловит такси, устраивается рядом с водителем, а мы с Джейком забираемся на заднее сидение. Таксист отбивает пальцами по рулю диковатый ритм бьющей из приемника восточной песни.

Город спит. Город пропустит все самое интересное.

В такси я надеваю на руки тонкие перчатки.

У своего подъезда Бригсток сам расплачивается, уверенно шагает к двери. Меня слегка сбивает эта уверенность.

В квартире у него идеальный порядок — книги, мягкие тона, уютные тени. В гостиной — огромный пушистый ковер.

Бригсток направляется прямиком к бару:

— Выпьете что-нибудь?

— Два бурбона, пожалуйста, — я отлично знаю вкусы маячащего за моей спиной Джейка.

— Два? — поднимает брови Бригсток.

Я киваю, усаживаюсь в кресло:

— Ну, как живете?

— Не жалуюсь. Что вы хотите от меня? Денег?

— Что вы, что вы. Я всего лишь хочу с вами поквитаться.

— Поквитаться?

— Я собираюсь убить вас.

Бригсток допивает залпом бурбон из штофа, наливает себе еще и снова пьет залпом.

— У меня есть возможность отговорить вас?

— Нет, — улыбаюсь я.

URL
2014-06-29 в 18:43 

Уважаемые люди, не помешанные на сериалах, книгах, фильмах и знаменитостях, ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ ВЕСЬ ДЕНЬ?
***

Я вонзаю широченный кухонный тесак в его живот.

— Как предпочитаете умереть? — светским тоном интересуюсь я. — Пакет на голову? Может быть, яд? Или пистолет? А может, нож? Джейк виртуозно владеет ножом!

— Джейк? — Бригсток задумчиво барабанит пальцами по ручке кресла. — Вы думаете, здесь с нами есть кто-то еще? Оглянитесь, Джим.

Я оглядываюсь — никого. Второй стакан с бурбоном стоит нетронутый на столе. Я не понимаю. У меня болит голова. Наплывает полустертое, кровавое, непрошеное…

Джейк тянет нож на себя скользкими перепачканными красным ладонями. Тесак выходит с новым выплеском крови. Джейк уже весь в его крови: брюки, ботинки, рубашка.

— Это интересно, — мурлычет Бригсток. Глаза у него загораются. — Этот весьма интересно, Джим. Диссотиативное расстройство личности… Знаете, в современном мире это случается все чаще. Войны, катаклизмы… В результате сильной психической травмы сознание может утратить ассоциативные связи. Что за травма была у вас, Джим?

— Ваши скользкие пальцы, — ору я, стараясь перекричать гул голосов в моей голове. — Вы помните, как лапали меня? Помните?

Бригсток бледнеет:

— Бросьте. Не могло это… Я видел… ты не реагировал, ты терпел, и это было…

— Он бил меня каждый день, — ору я. Голоса в моей голове надсадно хрипят. Он бил меня, а вы не замечали! Вам было удобно лапать меня и не замечать! И как оно было? Сладко? Сладко, да?

Он медленно сползает по стене, а Мелани сквозь собственные всхлипы думает, что из-за его крови придется менять обои. А где она найдет такие обои? И если найдет, то они обязательно будут ярче этих, выцветших. Поэтому придется переклеивать обои во всей комнате, а это такой геморрой…

Я поднимаюсь и отшвыриваю прочь стакан. Стакан беззвучно разбивается на миллион осколков. Голоса взвывают и замирают на высокой, визгливой дребезжащей ноте.

— Он убил маму!

Иен идет на кухню, моет руки, вытирает тесак вафельным полотенцем с рисунком из какого-то мультфильма. По озабоченной мордочке белого кролика с золоченым брегетом в лапках расплываются насыщенные бурые пятна.

Туда его, вниз, в кроличью нору.

Иен выбрасывает перепачканное полотенце в урну.

Ставит тесак на место, лезвием внутрь в узкую прорезь подставки. Подставку потом тоже придется выбросить. Но пока пусть все будет хорошо, пусть все будет на месте.


— Это был несчастный случай! Упала с лестницы — в жизни такое случается, Джимми… Я могу помочь тебе, — тараторит Бригсток. Он весь сжался в своем кресле. В отражении его глаз я вижу свои глаза. И это так глупо, так смешно! Свои глаза в его! Так смешно!

— Нечастный случай? — смеюсь я. Сейчас я отчетливо слышу, как отец орет на нее, слышу громкий грохот и ее страшный крик. Я вижу ее застывшие глаза, и отца, склонившегося над ее лицом. — Вы ничего, ничего не знаете… Все что-то рветесь помочь, а ничего не знаете. Зачем мне помогать? Мне хорошо! Очень хорошо! Меня любят, я влюблен, я отлично справляюсь с собой и со всем этим городом. Недавно мне приснился сон о твоих липких паучьих пальцах на моей заднице — я все вспомнил, старый ты паскудник. Сейчас ты тоже лапаешь своих юных клиентов? Ну скажи, скажи мне!

— Джим, я… Давай поговорим об этом… Поверь, я хороший специалист!

У меня болит голова. Полустертая пелена перед глазами, песок в легких.

Я сижу на скамейке, листая «Обсервер». У моих ног — стаканчик латте из Старбакса.

Я достаю из комода лайкровые чулки. Никогда раньше я не носил чулок. Они чуть выше колена, с тонкой кружевной оборкой.

Я вызываю такси, заезжаю в аптеку и, очаровательно улыбаясь, покупаю там крысиный яд.


— Так что вы предпочтете? Яд? Удавку? Пистолет?

— Я не собираюсь умирать…

— Значит яд, — говорю. – Пойдемте, поищем что-нибудь подходящее.

Он не двигается. Мне приходится вытащить из кармана пистолет.

Бригсток поднимается, шагает на кухню и застывает перед массивным обеденным столом.

— Ну что же вы, — говорю ласково. — Что же вы замерли? А впрочем, не отвечайте, присаживайтесь и укажите мне верное направление.

Бригсток опускается на стул, машет рукой в сторону холодильника.

— Джимми, вы же не убийца… Вы такой славный молодой человек…

Он что-то еще блеет, но я не слушаю. Роюсь в небольшом отделении для лекарств.

— Неужели у вас нет яда? Запомните, Бригсток, в каждом доме должен быть яд!

— Травма… — вдруг говорит он. — Смерть родителей… Смерть матери… О, какая превратность судьбы, какой ужасный несчастный случай! Джимми, давай же поговорим об этом?

— Это не несчастный случай, — шепчу я, но Бригсток не слышит.

— А смерть отца! — продолжает он, встрепенувшись. — О, бедный ребенок! Это была ужасная картина. Повсюду кровь. И ведь грабители ничего почти не взяли. У твоего отца был крутой нрав, думаю, он застал их и полез на рожон.

— О, ты очень умный, — говорю я ласково. Почему же, умник, у тебя нет здесь ничего подходящего? Давай-ка менять план. Веревка-то у тебя точно есть!

Когда мне отказали в поступлении, я решил остаться в Лондоне и устроился на фабрику по изготовлению паркета.

Я забрасываю в рот таблетку экстази и захожу в клуб.

Утром я ничего не помню, кроме лимонного запаха Санлайта. В квартире у меня клетка с кроликом. Я решаю, что его принесла Мелани.


В боковом шкафчике я нахожу веревку. Бригсток сдавленно мычит, сидя на стуле.

— Давайте-ка, — говорю, — полезайте на стол, снимите люстру, а я пока смастерю петлю.

— Не полезу! — вопит он.

— А вот и не угадали, — кротко улыбаюсь, помахивая пистолетом. — Полезете.

Бригсток медленно поднимается, неуклюже забирается на стул.

Россыпь незабудок на белоснежном подоле. Точно такой же рисунок, как на мамином любимом переднике. Сколько бы ей было сейчас?

Ночью я крадусь к спортивному форду цвета металлик.

Я протягиваю Марте клетку с кроликом, накрытую пестрым шелковым платком.


— Послушайте Джим, — глухо говорит Бригсток. — Я дам вам денег. Много денег. Я сделаю все, что хотите. Абсолютно все!

— О, будьте так любезны, снимите же люстру с крюка.

Он слушается, кладет люстру на стол и смотрит, не отрываясь, наверх, в потолок.

Я подаю ему веревку с петлей на конце. Он делает вид, то не видит.

— Возьмите, — говорю.

Берет.

— Закрепите на крюке. Да хорошенько закрепите, я проверю!

— Я не могу, — жалуется Бригсток. Руки у него дрожат.

Я вздыхаю — ну что тут поделаешь, все приходится делать самому. Веду Бригстока в ванную, запираю там, чтобы не чудил, сам быстро справляюсь с крюком. Петля вышла — загляденье!

Чтобы вывести Бригстока из ванной, приходится хорошенько ему врезать.

— Ну не надо, — скулит он, пока я волоком тащу его в кухню. — Пощадите меня. Джим, Джим, умоляю! Пощадите!

— Забирайтесь на стол, — говорю. — Вы, умник, давайте-давайте! Вам нужно это сделать! Не смейте отлынивать!

Мне хочется запечатлеть этот момент. Из дверного проема вышел бы отличный кадр. Я отхожу немного, представляя возможную фотографию. Пожалуй, пришлось бы попросить его перестать двигать губами.

Бигсток с удавкой на шее что-то тихо шепчет. Молится?

Пусть молится.

Я жду какое-то время, до тих пор, пока он не открывает глаза.

— Не надо, Джим, — шепчет еле слышно. — Есть границы, переступив через которые, человек уже никогда не станет прежним.

Я рывком вытягиваю стол из-под его ног и шепчу, глядя наверх, в его сипящее искривленное лицо:

— Я уже давно переступил эти границы.

Он хрипит, открывает и закрывает рот, дергается и выпучивает глаза.

Я, не дожидаюсь конца, иду в гостиную. Медленно обхожу стеллажи с книгами, рассматриваю безделушки из разных стран. Обнаруживаю неплохую коллекцию пластинок. Всегда любил рок-н-ролл и все эти мотивы пятидесятых.

Включаю Элвиса и усаживаюсь в кресло у окна. А он здорово здесь устроился!

— Здесь все нужно протереть на всякий случай, — говорит Иен.
— Не забудь убрать стакан из-под бурбона, — говорит Джейк.
— И одежду! Придешь домой — непременно сожги одежду! — добавляет Мелани.

— Ну вы прямо как дети малые, — смеюсь я им в ответ.

Расслабляюсь под хрипловатый голос Короля. Закрываю глаза.

«Ты и не догадываешься, как сильно я люблю тебя.
Не понимаешь, как ты важен для меня.
Когда ты обнимаешь меня,
Меня лихорадит
».

Сейчас я — вселенная.

Я — Джейк, Я — Иен, Я — Мелани.

Улыбаясь, я думаю о чудесном мальчике Вике, о старом психологе Поле, о Марте, о новой коллекции Бёрберри, о симпатичном тренере в спортзале, обо всей этой чуши, которая заставляет меня жить

Я думаю о Шерлоке. Представляю, как он скучает в таком же кресле у окна, кусает губы, терзает скрипичные струны своими длинными пальцами — или дрочит, мечтая о своем мерзком докторе.

Скоро он забудет его, совсем скоро. Потому что сегодня, в день его рождения, я подарю ему блестящий, обернутый переливающейся бумагой подарок. Самый лучший подарок.

Я достаю из кармана пальто заранее заготовленную ярко-алую ленту с бантом.

Бригсток здорово смотрится в петле. Даже в таком положении он… располагает.

Я обвязываю его лентой так, чтобы алый бант красовался на его груди. Ощупываю его карманы в поисках телефона — ах вот он, чудесный новенький айфон.

Отправляю свое поздравление по давно заученному номеру:

«С днем рождения, Шерлок».

Я уверен, только по-настоящему любящий человек способен так точно угадать с подарком. Мы еще сыграем с тобой, мой умный мальчик. Мы еще сыграем.

Элвис томно поет о любви. Я читаю между строк — все эти песни о Шерлоке.

С наслаждением допиваю бурбон.

Перед тем, как покинуть комнату, я выключаю свет.


Конец

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Тумбочка у кровати

главная